featherygold (featherygold) wrote,
featherygold
featherygold

Categories:

"Прах мой, как горстку пыли, пусть ветер себе берет! Развейте мой прах!" (с) John Galsworthy

"Завтра они попрощаются со своей любовью, возможно, до самой смерти – кто знает? – с их великой и пламенной любовью, которая им все дала и все у них взяла, которая наполняла безграничной нежностью каждую их мысль и движение, которая была стара, как мир, но не устала от этой жизни, которая все знала и все понимала, для которой не существовало ни глубин, куда она не могла бы заглянуть, ни высот, которые она не могла бы покорить. Она была как дерево, посаженное во влажную, прохладную почву дружбы, постепенно и буйно разраставшееся, пока оно не покрылось прекрасной листвой полного доверия и великолепными цветами страсти".
Возможно, этот отрывок выглядит несколько напыщенно, но тема несчастной любви стала одной из главных в творчестве Голсуорси, из этого семени произросла большая часть его жизненной философии: с одной стороны, протест против пут ханжества, с другой – борьба с собственничеством, вновь и вновь становящиеся темой его произведений.

default

В семье нас было четверо детей, – писал Голсуорси в небольшой автобиографической статье. – Бланш Лилиан (Лили), родившаяся 1 сентября 1864 года, я, родившийся 14 августа 1867 года (во время грозы – у меня до сих пор хранится ручка, вырезанная нашим дворецким из ветки дуба в Ричмонд-парке, сгоревшего тогда от удара молнии), Хьюберт, родившийся 18 февраля 1869 года, и Мейбл Эдит, родившаяся 7 октября 1871 года». Эта гроза упомянута не случайно, она, похоже, была единственным событием в детстве Джона, которое не было запланировано заранее, и произошло стихийно, в чем можно усмотреть некую символику.



В 1903 году Голсуорси жил в Лондоне, на Обри-Уок, и часто приглашал своих друзей к завтраку: "Завтра я буду завтракать с Голсуорси (представь, как рано мне придется встать)", – писал Форд Элси в феврале 1903 года и далее описывал квартиру в Обри-Уок: «Двери и окна были всегда открыты, и солнечный свет лился на посвистывающий серебряный чайник, шипящие на серебряных блюдах кушанья, красный кафель на полу, яркие ковры и яркие ширмы. И мы разговаривали до тех пор, пока для меня не наставало время возвращаться в мои окрашенные акварельными красками стены к бесконечному писательскому труду». По-видимому, и Голсуорси тоже посещал Форда, так как он писал, когда в апреле следующего года Форд уехал из Лондона: «Я буду очень скучать по Вас – как было хорошо, когда можно было запросто «заскочить» к Bам».

DSC_0016

DSC_0017

Вероятно, в те годы на Кемпден-Хилл царила та особая атмосфера, какая бывает в богемной среде; по плану города видно, как близко друг к другу стояли дома членов этого маленького кружка. Мы уже знаем, что квартира Ады и дом супругов Саутер были расположены в нескольких минутах ходьбы от холостяцкой квартиры Голсуорси в Обри-Уок, Форд жил еще ближе – по его словам, прямо напротив водоема в Эрли-Гарденз; недалеко оттуда – на Гордон-Плейс, 17, устроились и Конрады. Вот так они все вместе и жили почти в буквальном смысле этого слова: Форд жалуется, что Конрад писал "Ностромо" в его кабинете, так что они почти соавторы этой книги.

DSC_0023


В другой раз, – продолжает Ральф Моттрэм, – мы завтракали в студии в Обри-Уок, где жена конюха угощала меня котлетами и яблочным пирогом, а Джек – превосходным рейнвейном. Мне было позволено увидеть складную кровать, на которой он спал, покрытую шкурами животных, убитых им во время его первых путешествий. В углу комнаты находился предмет, назначение которого было абсолютно непонятно для моего деревенского ума. Им оказалась кабинка турецкой бани – Джон уже тогда начал страдать от ревматизма, который так мучил его в старости».
Сразу же после бракосочетания Голсуорси переехали в свой первый дом, на Аддисон-роуд, 14. (Они жили здесь здесь с 1905 по 1913).

HTP_8536

По словам Моттрэма, это был обыкновенный дом, снаружи похожий на деревенский, но у него был маленький, очень уютный дворик, выходивший в Холланд-парк, поэтому из комнат открывался вид на деревья и лужайки и создавалось впечатление, что вы находитесь за городом.

P1040718

«Вся моя энергия ушла на устройство этого небольшого жилья, – сообщала Ада Моттрэму. – В нем было необыкновенно спокойно, тишину нарушал лишь крик фазанов в Холланд-парке». Кроме того, они вновь жили недалеко от своих родных: их ближайшими соседями были чета Саутеров, которые жили на Холланд-Парк-авеню, а по другую сторону парка на Тор-Гарденз жила младшая сестра Джона Мейбл со своим мужем Томасом Рейнолдсом. Ада обладала несомненным талантом окружать себя элегантной обстановкой: в гостиной стояло ее пианино, располагались коллекции фарфора и «великолепные образцы вышивки по шелку, которыми она украшала все вокруг».


P1040732

P1040734

Моттрэм отмечает, что этот дом был в то же время очень современным: в нем была ванная комната (редкость в те дни), чтобы приглушить звуки, под ковры был положен линолеум, а утренний чай подавали на подносе (что тоже было нововведением).
Хочу еще раз напомнить, что в образе жизни Голсуорси не было ничего «богемного». Джон мог высмеивать Форсайтов, но жизненный уклад у них был одинаковым: у него не было финансовых проблем, счета оплачивались вовремя; питались Голсуорси в определенные часы, их прислуга жила в полуподвальном этаже, Ада выходила к ужину в вечернем туалете, а Джон в первые годы семейной жизни появлялся в «сюртуке и серых брюках».
В конце лета 1918 года перед супругами Голсуорси (по крайней мере перед Адой) заветной целью замаячил особняк Гроув-Лодж.

DSC_0431

"И вот теперь этот прекрасный просторный дом с собственным садом, расположенный в наиболее привлекательной части Хэмпстеда, должен был стать их! С августа по ноябрь, когда супруги Голсуорси обживали новый дом, все письма Ады Рудольфу Саутеру посвящены связанным с этим заботам. Шаг за шагом она описывает процесс их устройства на новом месте.
«12 августа. Вернемся через неделю и займемся нашим новым домиком в Хэмпстеде. Я ужасно дрожу: мой неважный вкус в сочетании с бедным выбором отделочных материалов приведут к плачевным результатам». (Не следует забывать, что Ада славилась в кругу друзей своим утонченным вкусом!)
«24 сентября. В пятницу мы переедем – вернее, собираемся переехать – в наш счастливый (надеюсь) дом в Хэмпстеде. Я давно уже не притворяюсь, что мне нравится жить в центре Лондона; на улицах всегда много интересного, но жить в этой суматохе не так уж интересно... Помолитесь за меня в пятницу, когда мой любимый рояль начнут спускать по этой узкой лестнице; возможно, не мешает помолиться и за грузчиков. Рада сообщить, что в новом доме рояль будет стоять на первом этаже, хотя он, конечно, несколько загромоздит нашу уютную гостиную.
30 сентября. Дядя очень занят редакторской работой («Ревей») и упорно трудится, хотя маляры гоняют его из комнаты в комнату, а мебельщики кричат изо всех сил и создают страшный шум. Завтра будут укладывать ковры и колотить молотками, но он все равно собирается работать.

DSC_0372 (2)

29 октября. В Гроув-Лодже все еще царит хаос. Мне нужно серьезно этим заняться. Минни (горничная, которая всю свою жизнь прослужила семье Голсуорси. – К. Д.) с отчаянием сообщает, что мебель еще не привезли. Не знаю, чего она ждет, – боюсь, это превзойдет мои самые смелые ожидания. Что же касается Дяди, он считает, что кровати и комода с зеркалом размером с человеческую ладонь достаточно, чтобы обставить любую комнату. Так мне и приходится лавировать между двумя крайностями».
1 ноября Голсуорси впервые ночевали в Гроув-Лодже – хотя из писем Ады видно, что еще во время их затянувшегося переезда Голсуорси работал в доме. Но даже и теперь Ада была «ужасно занята, наводя в доме порядок».
Р. Моттрэм в своей книге о Голсуорси признает, что этот элегантный и дорогой особняк был куплен главным образом для того, чтобы доставить удовольствие Аде, и что для Джона, несмотря на полученное им наследство, он был слишком дорог.
«Гроув-Лодж обошелся очень недешево, можете мне поверить», – говорил он Моттрэму с оттенком горечи. В новом доме был кабинет на первом этаже – в основном для деловых встреч и бумаг, уединенный «верхний кабинет» для творческой работы, а также имелось «место для занятий» на открытом воздухе в саду. Несмотря на все эти удобства, к Новому году Голсуорси все еще не мог там нормально работать: «Гроув-Лодж пока не зарекомендовал себя как удобное место для работы, но, когда «верхний кабинет» будет полностью оборудован, думаю, у него будет весьма уютное гнездышко и он будет счастлив здесь. Из окна открывается неплохой вид на верхушки деревьев, и он сможет шагать взад-вперед по максимально свободной от мебели комнате», – писала Ада Моттрэму, лежа в постели с серьезной простудой.

DSC_0450

Гроув-Лодж стал идеальным местом для той светской и культурной жизни, которую вели Голсуорси в послевоенные годы. Джон Голсуорси не был более в литературном мире enfant terrible, напротив, он прочно занял положение одного из наиболее уважаемых и почитаемых в стране писателей – и даже стал объектом насмешек литературного авангарда. В Гроув-Лодже под крылышком преданных слуг Минни и Роды Голсуорси вели образ жизни, который нам, спустя сорок лет, трудно понять. Минни Грин, дожившая до 1975 года, верно служила Аде до самой ее смерти в 1957 году и всегда говорила об Аде и Джоне с искренней преданностью. Она вспоминала, как Джон вставал каждое утро в семь часов, чтобы совершить верховую прогулку в Хэмпстед-Хит; затем он работал в комнате наверху, никому не позволяя мешать себе. Ада, признается Минни, «была более тяжелым человеком, чем он...». Но, говорит миссис Грин, «он никогда не забывал о нас», он давал прислуге билеты в театр на свои пьесы и подписывал им свои книги, более того – он всегда спрашивал их мнение о своих произведениях. «Так приятно вспоминать обо всем этом», – говорила она, со вздохом глядя на его портрет с автографом.

DSC_0397 (2)

Голсуорси часто устраивали званые обеды, о чем говорится во многих мемуарах и биографиях. Молодой Зигфрид Сассун, пришедший обсудить свою корреспонденцию в журнал «Ревей», вероятно, был одним из первых гостей в Гроув-Лодже. «Более всего запомнилась ясная, безмятежная атмосфера этого дома. Единственным гостем, кроме меня, была скромная, малообщительная начинающая писательница (Дороти Истон, крестница Голсуорси), и весь вечер был пронизан ощущением покоя и доброты. И впоследствии, когда я узнал его ближе, Голсуорси по-прежнему производил впечатление очень сдержанного и скромного человека и по сути своей был начисто лишен эгоизма. Во время нашей первой встречи его сдержанное и в то же время очень доброжелательное отношение (а частично и его исключительная вежливость) позволили мне настолько забыться, что я ощущал себя скорее разоткровенничавшимся племянником хозяина дома, чем одним из авторов очередного номера «Ревей». Когда он сел за темный полированный стол, на его утонченном, прекрасном лице человека достойного появилось несколько покровительственное выражение, как бы говорящее о том, что, как только мы закончим нашу дискуссию о Тургеневе и Томасе Гарди и я начну потягивать второй бокал портвейна 87-го года, он с мягкой улыбкой поинтересуется, не буду ли я против, если моя стипендия в колледже будет немного увеличена. К концу вечера я чуть не начал называть его «дядя Джек». Миссис Голсуорси тоже вполне могла сойти за «тетю Аду», столько в ней было обаяния и живого ума». «Я обедал у Джона Голсуорси в Подлинном приюте серьезности в Гроуве в Хэмпстеде», – писал своему племяннику в 1922 году Арнольд Беннетт, отразив, несмотря на иронию, атмосферу в доме Голсуорси.
Решимость Голсуорси закончить роман «Через реку» помогла ему пережить лето 1932 года, но это требовало от него огромного напряжения и всей его воли.
Но вскоре симптомы болезни стали более определенными и проявлялись все чаще: его все утомляло; он постоянно терял речь; он вдруг начал жаловаться, что его шляпы стали слишком большими, и, чтобы они лучше сидели, Аде пришлось засовывать за подкладочную ленту бумагу.
Как раз в это время, 10 ноября, из Стокгольма пришло сообщение, что Голсуорси присуждена Нобелевская премия в области литературы. Весть об этой самой почетной из литературных наград отвлекла писателя от его бед и очень обрадовала, а может быть, и вселила новые надежды в умирающего; они с Адой скрупулезно отвечали на великое множество поздравительных писем, сыпавшихся отовсюду, хотя Винсент Мэррот, обедавший в Гроув-Лодже десять дней спустя, писал, что Голсуорси «почти, а может быть, и совсем не рад своей Нобелевской премии». Главное, что его занимало во время того обеда, – следует ли ему пожертвовать эту премию в пользу «Пен-клуба».
Голсуорси все еще боролся с приступами болезни, настойчиво продолжая вести образ жизни здорового человека.
Голсуорси не допускал и мысли, что не сможет в декабре отправиться в Стокгольм; однако родным было совершенно ясно, что его состояние постоянно ухудшается: все чаще он терял речь или начинал заикаться, у него очень ослабели руки и ноги и походка потеряла твердость. «Он выглядит безнадежно больным», – писал Рудольф в своем дневнике 2 декабря. Голсуорси побывал у доктора Дарлинга – главным образом для того, чтобы узнать, должен ли он отменить поездку в Стокгольм; доктор посоветовал ему пройти полное обследование и выписал тонизирующее средство. Но «Дж. Г. и слышать не хотел об обследовании» и на следующий же день прекратил принимать лекарство.
Отказываясь признавать существование болезни, Голсуорси как будто надеялся избежать самой болезни; со всей решимостью, на которую он был способен, писатель не желал замечать, как ухудшается его состояние. Это была трагическая борьба, это был вызов – и он был обречен на поражение. Наконец, поняв, что ему даже не удастся произнести речь, не запинаясь и не заикаясь, Голсуорси сказал Рудольфу (хотя для всей семьи это было очевидно с самого начала), что не может ехать в Стокгольм. Произошло это 3 декабря, а 5 декабря он слег в постель – полностью побежденный, измученный человек – и после этого уже редко спускался вниз.
Лечение, назначенное врачами, чтобы улучшить его общее состояние, было очень малоэффективным: "массаж, солнечный свет, электролечение, отдых, уколы и ванны".
Обстановка вокруг смертного ложа Голсуорси была пронизана почти средневековым ужасом. Охваченной паникой Аде не удавалось совладать со своим отчаянием: они с Джоном всегда считали, что она – слабый и больной человек, он же неизменно был сильным, ее опорой; теперь роли поменялись. Джон, несомненно (насколько это было возможно в его состоянии), тревожился об Аде; Рудольф Саутер считает, что именно это было главной причиной его подавленности. Очевидно, что-то очень беспокоило больного, и невозможность высказать это увеличивала его страдания.
"Дж. Г. целый день мучил какой-то вопрос; никто из нас не мог понять, в чем дело; наконец после обеда Р. решился на отчаянную попытку. Р.: «Вы хотите мне помочь?» Дж. Г.: «Да». Р. «Речь идет о деньгах?» Дж. Г.: «Нет». Р.: «О делах?» Дж. Г.: «Нет». Р.: «О тете?» Дж. Г.: «Да», – а дальше понять ничего не удалось. В конце концов Дж. Г. встал с постели и начал ходить по комнате в большом возбуждении, бормоча какие-то фразы, из которых можно было разобрать только что-то вроде: «Прыжок! Весна!..» – и в конце концов подошел к Р., крепко пожал ему руку, трижды повторив: «Прощай!.. Прощай!.. Прощай!..""

DSC_0353 (2)

Утром 31 января в 9 часов 15 минут после агонии Джон Голсуорси скончался.
Был ли его недуг действительно вызван опухолью мозга или же, как полагал доктор Дарлинг, каким-то фатальным упадком душевных сил, так и осталось невыясненным.
3 февраля Джона Голсуорси кремировали в Уокинге, а 9 февраля состоялась траурная церемония в Вестминстерском аббатстве, хотя его настоятель доктор Фоксли Норрис отказал У. В. Льюкасу и обществу писателей в их просьбе похоронить Голсуорси в аббатстве.
25 марта, в соответствии с волей покойного, его прах был развеян его племянником Рудольфом Саутером в горах, окружавших Бери.
Развейте мой прах!
Гнить не хочу в могиле,
Когда придет мой черед.
Прах мой, как горстку пыли,
Пусть ветер себе берет!
Развейте мой прах!"
Кэтрин Дюпре. "Джон Голсуорси"
Tags: Знаменитые лондонцы
Subscribe

Posts from This Journal “Знаменитые лондонцы” Tag

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments

Posts from This Journal “Знаменитые лондонцы” Tag